Понять, как работает, например, тот зелененький робот на длинных светящихся ножках или гоняет по квартире красный гоночный автомобиль с низкой подвеской, управляемый черной коробочкой с усиками – это уже как переваренная каша из алюминиевой бабушкиной кастрюльки. Бог с ней, с кашей, и тем более с роботом, и машинкой, и медведями. Кашу передарил любимому псу под столом. Бабушка рада. Ты – голоден. А свет в витрине всё так же ярок.
Почти так же со стихами, со сложноустроенной (но только на первый взгляд) современной поэзией: по моему наблюдению, многим боязно к современному поэтическому тексту прикоснуться глазами, так еще и пропустить через себя – верх легкомыслия. Вкус может быть непредсказуем, закуска – неподходящей. И не тарелка борща, и не изысканная семга.
Мне же очень хотелось бы приблизить распознавание не только самого текста, прочитанного или услышанного, но и поделиться собственными ориентирами. И расчет мой не на литературную тусовку – на читателя «обыкновенного», но любопытного и ищущего, коим считаю и саму себя, постоянно вопрошая: для чего вообще в стихах видеть больше, чем буквы и смыслы на поверхности матовой страницы.
Один из таких ориентиров – «Стеклограф» Даны Курской – издательство, которое работает с прозаиками и поэтами, и главное для меня – с поэтами (с поэтическими тайнами бессознательной карусели)…
В 2024, а точнее, с конца 2023 года вышло несколько поэтических книг в «Стеклографе», которые поселились во мне, живут и живут, а я извиваюсь, как змея на холодной земле и ищу теплую нору. Не в этом ли поиске сама суть каждого поэтического текста – найтись!
Итак:
Евгений Волков «Натюрморт», М.: Стеклограф, 2023 - 88 с.
«святая и вместительная тьма»Пятая книга поэта из Беларуси Евгения Волкова. Пишет на русском. Его тексты опубликованы в многочисленных литературных сетевых и печатных журналах.
Главная особенность поэтики Волкова – от книги к книге – дробящийся текст: нет знаков препинания,
«сдвоенный пробел между словами и строчками» (по словам самого автора – это своеобразный поиск воздуха, который вытесняется из рукописного текста печатным оформлением), деление слов на значимые и знаковые части, из которых, как из головы дракона – горящее расслоение значений и пояснений, разрастание внутреннего пожара, и пожарники без спецодежды, а ты – на самом высоком этаже, и выход – только прыжок…
Магическое оформление книги с обложкой-зеркалом, в которое можно смотреться и увидеть себя же (по словам В. Седова). Книга-зазеркалье, где Алисе в поисках истины предстоит вкусить весь абсурд жизни, смешение чудаковатостей, сложностей, жестокости и противоречий зазеркального мира, раскрасить тело ссадинами и синяками, впутать себя в загадки и ребусы, завернуться в них (как в крылья Дедала) и преодолеть страхи, безысходность и кромешное небытие бытия (прошу прощения за тавтологию). Выжить и вернуться. Переродиться. То ли жизнь, то ли ее мучительная длительность, где герой – то ли автор, то ли вымысел, то ли маг, то ли черная шляпа, из которой рыбы с плавниками, подмигивающие карпы, русалки и путаны, чумная хтонь и улыбка чеширского кота.
Волков чует время, как хищник: выцепляет в одиноком лесном массиве заблудшую овцу, но намеренно не уничтожает ее: кружит, наблюдает, принюхивается: а добыча ли это на самом деле.
Словесная игра и аллюзии, растягивание строк, слоги-перебежчики и потеряшки, перемещение во времени – дурман? Увы, реальность.
«ловко втюхивая белибердуалкоголь и случайные числа –мне счета предъявляет отчизнадаже если я рядом идуи ей хочется как никогдапридушить сыновей лаокоона»Волков-иллюзионист как социолог-исследователь прощупывает, вспарывает сущность человеческую, множит иконки на аватарках, прожигает страницы бестселлеров, затемняет и/или просвечивает рентгеновскими лучами каждого вглубь себя смотрящего, вычленяет без/духовное, реанимирует духовное, пересоздает туманные пустыри, заполняя вмятины и рытвины
«протоплазмой» на поле боя между человеком и нечеловеческим, но искусно делает это по своему усмотрению (читаем – по нюху, по чутью): как охотник или рыбак выбирает себе место для точного ночного выстрела или отменного предутреннего улова ради самого действа, не наживы. Или же сам Ихтиандр – житель другого под/мирного логова чудовищного зверя,
«я темноте за окнами угодени перепончаты словно ихтиандр»Волков, нацеленно расщепляя звуки, атомизирует пространство поэтического текста, идет за звуком, чтобы ощутить атомизацию реальности, общества, человечного духа,
«часы любые время остановит –во глубине моих сибирских рудно я ловлю себя на каждом словеи гласны звуки что меня зовут…»Нет, нет, Волков не пессимист, наоборот: в каждом его стихотворении есть тот свет сквозь
«святую и вместительную тьму», его только надо выдернуть из черной земли, как молодой золотистый картофель или стройную бета-каротиновую закорючку.
«тот кто посуху ходит не богкто не бог тот меня не осудитпо воде уходи босиком –а иначе побег невозможенвидит бог и не знает о томчто конечно спасет если сможет»Одно лишь название книги, если идти от лингвистического анализа –
nature morte (с фр.яз.) – требует ли дословного перевода?
«и если я как тот храбрец хардкорныйотдам любому царство за коня -мой натюрморт как целый натюрмордорне спит и ждёт и верует в меня»Тем не менее в этой книге много жизни, много любви, много времени, хоть и сжимающего горло.
Во всей полноте тесного смокинга или
«беспроигрышного латекса», во всей пустоте сетей в рыбацкой лодке, в каждом глухом промахе охотничьего ружья – подвижные конструкции осознания кто ты, зачем ты, ради кого ты остаешься, смакуя темноту, где
«проем кромешен / выхода запасного», но всё же
«нас тупит время подбирать слова –когда умолкнет все в подлунном миреи становясь все явственней и ширезабрезжит белый свет едва-едва»Едва-едва, из темноты и пустоты, чтобы, окликнув
«ты моя любимая / родина ты где…», расслышать ответ…
Виктория Беляева «Отпустите до темноты», М.: Стеклограф, 2024 - 56 с.
«Время тикало-тикало и натикало»Виктория Беляева – поэтесса из Ростова-на-Дону. Историк и писательница. Печаталась в различных журналах и альманахах. Её поэтическая книга
«Отпустите до темноты» – пронизывающая и пронзительная, рассказанная от первого лица история взросления в девяностые: бесперспективные и темные, гулкие и шаткие, полосатые, как бабушкин огород с кабачками, и вытянутые, как иностранные сигареты поштучно в новомодных палатках рыночного улья.
«А между тем и между этим «вот»иное настоящее живет,чтоб в нём по-настоящему согреться»И девочка живет, между
«тем и между этим», и согревается, сидя на подоконнике в ожидании мамы с работы.
Девяностые Беляевой собраны из воспоминаний, семейных неурядиц, бабушкиных оладушек и бытовой неустроенности, заводов, долгов, отцовских запоев и кодировок, хмурых размытых городских видов и чужеродных взрослых, ночных побегов, прогулок по крышам
«убитой многоэтажки» и юношеской обнуляющейся не вовремя любви.
Эти девяностые – упрямый монолог с памятью, тихий диалог с потерями, переклички с покинувшими героиню родными людьми – существование вопреки, потому что
«С кулаками бросается век проклятый.Я ему не сдамся. Я с детства в латах»Да, да, это – «Век-волкодав» Мандельштама, только век этот живет в теле хрупкой, но зоркой и мужественной девочки, которая
«по зиме, но в осенней курточке», а если уже подросток, то «
Туфли-гвозди, как правда, острые».Все тексты в книге, как спектр – совокупность цветных полос, проходящих сквозь бесшторное окно поверх широкого подоконника: серый поглощающий свет едва освещенной улицы, железные бесцветные монстры-палатки, потрепанные, скоростные, цвета заветренного шоколада картонки для ледяных вихрей.
Вот и вся правда, что в тебе: и апельсиновые дефицитные дольки, которые делятся если не поровну, то обязательно по совести и правде, которую ищешь «
как гвозди, острой», и не находишь; и недозревшие грозди банановых загогулин, завернутые в газету и спрятанные в высоком скрипучем шкафу, дверца которого на замке – не время.
Ждешь, когда дозреют, ждешь, когда сама повзрослеешь, станешь кем-то и останешься для кого-то – вопрос, записанный на темно-зеленой стене обшарпанного подъезда черным угольком с подписью-ответом:
«Цой до сих пор живой».Навязанное ли это неидеализированное прошлое, которое подают вторым блюдом с горчинкой и пережаренной корочкой? Выбираешь самостоятельно: свободно решая задачки по математике, но так и не выбрав
«физмат».«Время свободы, без толку вырванной из оков.Дым сигарет поштучных. Город пустых ларьков,сломанных таксофонов, джинсовых перспектив.Верить бы в силу правды. Но „на ночь не выходи”»Выходишь, боишься, перебегаешь дорогу на красный, противоречиво взрослеешь к сорока, чтобы
«В городе сорокалетних» остаться одной… и всё помнить…
«И куда бы деть из памяти подоконники?»Память – как фантомная боль, сквозящая из оконной рамы, за которой
«Мы с тобой во времени – кавычки,что оно напишет нам — не важно»Важно, потому что уже произнесено, записано, прочитано.
Николай Синехог «Рассада», М.: Стеклограф, 2024 - 86 с.
«Бог любит потеряшек»Николай Синехог и его вторая книга стихов – не по случаю и не на случай не случайные стихи-ростки, самовыталкивающиеся из земли. И все они тянутся к любви.
«как на снимке полароидном проявито, что это всё – от моей любви»Синехог правдив с первых слов: он предваряет стихи вступительным разговором с собой, чтобы сфокусировать читателя на том, почему и для чего эти стихи вообще взошли: в сырой земле, подпитываясь северным солнцем, морозным воздухом и проливными дождями. Книга посвящена женщинам. И это не повод думать, что стихи будут капризными и жеманными. Безвозвратность и новый виток: поворот головы в сторону, «
куда смотришь Ты».Стихи очень разные. И по датам написания (от 2013 до 2020 года), и по манере, тону, стилю, настроению, обращению… И по вопросу, в ядре которого сам ответ:
«просто спасибо, Господь / просто спасибо».Циклами: грунт, рыхление, подкормка, полив, полисад, Ник? – Синехог делит не время, он наделяет время паузами и остановками, когда
«старик выходит из вагона», а ты наблюдаешь, когда
«мальчик выгуливает ворону», ты наблюдаешь, когда
«все, кто могли попрятались по углам» и
«обозримый мир завернулся во влажную вату» – ты проживаешь своё неповторимое мгновение восторга и ужаса. Синехог, разрыхлив память о мотыльках и детстве, опережает свое юное знание о памяти как о том, что
«это – больно множить и отпускать», но все же, лучше повторять как молитву:
«Видимо, мы никогда не умрем. / Просто однажды придем по почте / Почтовым новеньким кораблем / Бумажный билет в небесную Польшу;», потому что
«Увидеть в эдакой пурге густой – / Высокое искусство…» – дар смотрящего.
Эта книга населена людьми, стихиями, локациями в яндекс-карте: полилоги-посвящения, незримые духи дождя
«приморского», ветра и снега, который
«бывает сер, ненастоящ», тайные моря и
«разливистые» реки, больницы, дороги, станции:
«и тьмой тоннельной отдает гудрон; / приходит поезд на седьмой перрон, / идешь в туман – но падают снежинки». Обязательное неисчезающее «но». Здесь и местности, и местные: боги и святые, апостолы и работяги, прохожие и попутчики, литературные герои и поэты замкнувшейся эпохи
«а он шел. и нес с собой Светильник / в старческой натруженной руке» (посв. И. Бродскому).
Кульминационно завершает книгу «Рассада» цикл «полисад, Ник?» и именно здесь самая главная точка внутреннего обретения мира, в поиске которого за Синехогом следуешь слепо, но уверенно:
«кусочек сада / в котором, если мы умрем – взойдет рассада».Да, мы смертны, наши жизни конечны, но выращиваем мы себя
«чужой любовью достигая / полураспада». Не-до, чтобы вновь…
И если Синехог повторяется:
«первой идет любовь» – то и его книга «Рассада» идет от любви и к любви, как первоначалу, как к первому слову, которое есть…
Ю. Сафронова01.08.2024Ссылка на материал: «Дегуста», 2024:
https://degysta.ru/retsenziya/yuliya-safronova-tajniki/← На главную